Ле Карре Агент на передовой

Агент на передовой.
Прощальный роман Джона Ле Карре, конечно, должен быть прочитан из-за уважения к классику, хотя это не самый сильный его шпионский детектив.
История – про недавнее время, когда Британию трясли Брекзит и Трамп. Фирменный сканер человеческих реакций, мотивов и антиципаций героев никуда не делся – Ле Карре раскладывает каждого персонажа по его социальным, культурным и персональным полочкам, подсвечивает фоновыми историческими событиями, обозначает внутренний мир героев. Зоркий Джон даёт двумя-тремя мазками галерею современников – англичан разной степени патриотичности, русских, конечно же, и тут же чехов, латышей, эстонцев, грузин и пр. Вот русский двойной агент, окопавшийся в Карловых Варах (много текста, но это того стОит):

«Вот таким человеком был Дятел, известный также как Аркадий, некогда глава резидентуры Московского центра в Триесте, мой бывший противник на бадминтонном корте и по совместительству британский агент. Его добровольному переходу на сторону либеральной демократии предшествовала бурная жизнь порядочного, в сущности, человека (лично моя точка зрения, отнюдь не общепринятая), с самого рождения раскрученного на карусели современной России.
Незаконнорожденный сын тбилисской проститутки еврейских кровей и грузинского православного священника, он был тайно воспитан в христианской вере. Но потом своими школьными успехами обратил на себя внимание идеологически правильных учителей, отрастил вторую голову и обратился в новую веру – марксизм-ленинизм.
В шестнадцать лет им заинтересовался КГБ, он прошел подготовку тайного агента и был внедрен в среду христианских контрреволюционных элементов в Северной Осетии…Правда, никакой патриотический запал не помешал ему по зрелом размышлении сделать переоценку пройденного пути – от матери-еврейки и не совсем искреннего отречения от христианской веры к безоговорочному принятию марксизма-ленинизма. Но после падения Берлинской стены его мечты о золотом веке либеральной демократии в русском стиле, народном капитализме и всеобщем процветании снова возродились из пепла.
И какую же теперь роль играет Аркадий в сильно затянувшемся возрождении родины-матери? Он остается ее верным сторонником и защитником. Он охраняет ее от саботажников и мародеров, как иностранных, так и местного разлива. Он отдает себе отчет в изменчивости истории. За все надо бороться. Что КГБ больше нет, это даже хорошо. Новая идейная шпионская служба защитит российский народ, а не только его вождей.
Окончательному разочарованию Аркадия способствует бывший товарищ по оружию Владимир Путин, который подавляет стремление Чечни к независимости и ссорится с его родной Грузией. Путин, в прошлом третьестепенный шпион, превратился в автократа, воспринимающего жизнь в понятиях конспирации. По мнению Аркадия, благодаря Путину и его банде закоренелых сталинистов Россия, вместо того чтобы идти к светлому будущему, скатывается назад в темное, зашоренное прошлое…»

Или ещё:

«Я …поднимаюсь по золотой ковровой дорожке в холл, где меня встречают запахи людского пота, солярки, табака и женских духов, так что русскому человеку сразу становится понятно: он дома».





Ле Карре иронично, знающе и почти что по-доброму перебирает огромное количество стереотипов, крепко засевших в головах и психике соотечественников и коллег-разведчиков. Как всегда англичане у него очень разные, при этом главный персонаж, от лица которого ведётся рассказ, слегка простоват и прямолинеен – автору как всегда удаётся и симпатизировать ему, почти что идентифицируясь, и, одновременно, иронизировать над ним. Главный герой Анатолий (Нат) – выходящий на пенсию в 46 лет специалист по вербовке иностранных шпионов и мастер спорта по бадминтону (привет Дмитрию Медведеву-), тёртый калач. Но именно бадминтон как своеобразная лаборатория, высвечивающая сильные и слабые стороны потенциальных двойных агентов (Дятел был тоже завербован через бадминтон), неожиданно выступает одной из важнейших площадок истории, рассказанной автором, хорошо изучившим не только саму игру, но и спортивную психологию. И Нат, женатый на адвокате-активистке левых взглядов, сознающий слабость «постимперии» Британии, грустно отмечающий падение престижа английской разведки и поколенческие разрывы в родной стране, знающий, казалось, всё о том, как через спорт проявляются сильные и слабые стороны человека, оказывается в антропологической ловушке. Как всегда у маэстро – двойная история, как всегда – ода философскому персонализму и индивидуальным поступкам вопреки любви к родной разведке, порой, почти на грани предательства Родины. И, как всегда – эта грань показана психологически достоверно. Роман, пожалуй, слегка «подсушен», некоторые эпизоды и персонажи прорисованы схематически, наверное, мэтр действительно торопился, дописывая свою последнюю книгу. Но эту сухость искупают диалоги – половина произведения состоит из разговоров, я не помню такого диалогового избытка ни в одной из его предыдущих работ. Не исключено, что Джон Ле Карре творил одновременно с романом и сценарий будущего фильма, пытаясь сам прописать диалоги, не доверяя сценаристам – помнится, он не особо жаловал экранизации своих книг…
Эта книга хорошо читается, спасибо огромное переводчику Сергею Таску.

Философско-политический аргумент в пользу исследований космоса

Нравятся мне стиль и образ мышления Юка Хуэйя, и не только мне. Одно симпатичное философское сообщество перевело его статью, где он пытается разбираться с "тёмной онтологией/тёмным Просвещением" (Питер Тиль, Ник Лэнд) и в которой есть любопытное, причём уже аксиоматическое, суждение:

"Тиль утверждал, что либертарианцы ошибались, думая, что свобода может быть достигнута посредством политики (демократии), когда единственный способ реализовать либертарианский проект лежит через капитализм, опережающий политику посредством экстенсивного освоения киберпространства, космического пространства и океанов"

То есть космос, кибер и океаны 1. должны быть освоены для преодоления лукавства демократии; 2. должны быть освоены "капиталистически"; 3. этот набор горизонтов освоения неизбежно либертарианский, во всяком случае, "вписан" в их повестку.

Мой вопрос: а Арктика? Не может ли она стать таким вот вызовом для тёмных просветителей и/или либертарианцев, причём проблематизироваться может в таком развороте собственно "капитализм" как принцип освоения.

Полностью статья здесь, небольшая и поучительная. Интересно, термин "синофутуризм" китаец Хуэй сам придумал?
https://spectate.ru/yuk-hui-unhappy/

И чтобы два раза не вставать про космос. Сериал "Пространство" не так примитивен, как мог бы показаться в начале

Эдвард Саид: Ориентализм плюс

Я когда-то пробовал читать «Ориентализм» Саида, но не смог прорваться через его монотонность и в сердцах забросил книжку, да так, что не нашёл её, пришлось в Фаланстере новую покупать. Со второй попытки одолел и признаю, что был неправ тогда, что тюкал Эдварду Саиду его повторы: методологическая простота исследования, основанная на работах Фуко (эпистемы, дискурс, «что такое автор» и пр.), искупается собранным материалом и страстностью автора. Более того, когда читаешь его спорные суждения о вещах, казалось бы тебе давно известных и обсуждённых, возникает желание поспорить и поддеть Саида, что тоже в плюс. Книга полезная не только для востоковедов и философов, но и вообще для «широкого круга гуманитариев», не обязательно связанных с Orient’ом. В частности, выступление арабиста-ориенталиста А.В. Смирнова, на недавнем заседании Центра философии сознания и когнитивных наук, что «большая культура» неизбежно влияет как некая «универсальная сила» на сознание человека, как бы тот не хотел бы освободиться от такой опёки, прямиком попадает на полемическое поле, обозначенное Саидом. По Смирнову, когда сопоставляются несколько больших культур, универсальность теряется, нужно пересматривать все основания собственной оптики. Например, при погружении европейца в арабскую «большую культуру», нужна «процессуальная логика». И т.д., и т.п., в принципе – ещё один методологический заход «на стыке культур», причём, заметим, речь идёт о сознании.

https://www.youtube.com/watch?v=4ae9V02iU3k

Вернёмся к Саиду, пара замечаний и продуктивных ассоциаций. В фарватере его критики западного ориентализма становится понятными усилия наших учёных. В частности, недооценённый подход к становлению «восточной науки» у М.К. Петрова, который как раз и проблематизирует европейскую науку в её экспансии на «традиционные общества», обозначая проблему языков/тезаурусов европейской культурной традиции. Если Саид говорит о смутных «образах Востока» как Другого, инициирующего повторяющиеся столетиями клише и установку на «господство», то Петров обсуждает именно науку без погружения в фактуру «Власть/Знание», т.е. даёт анти-ориентальным/анти-колониальным исследованиям новые не-политические, эвристические горизонты. Опять-таки, поиски Давид Зильбермана в сопоставлении с установками Саида смотрятся как попытки сформировать позицию методолога, который, разоформляет Восток/ "Индию" как некое синкретическое/ориенталистское целое, прихотливо «дробит» философскую культуру, взламывая критикуемый Саидом «холизм» - тоже анти-ориенталистский заход. Саид справедливо замечает, что ориентализм в основном сформирован филологами, которые отталкиваясь от языков, не похожих на европейские, создают этого самого «восточного Другого» в виде рас (арии, семиты), глобальных религий, застывших, словно древние языки, традиций и форм мышления. Методология, как мы знаем, к языковым детерминантам мышления относится критически, сама она пришла на смену философии, науки, и инженерии, но являются ли эти «сменяемые стадии» обязательными для всех культур? Критикуемый нашими и обожаемый в США методолог Зильберман обсуждает ключевой вопрос: насколько универсально «методологическое мышление», может ли оно появится в недрах философии, не менее мощной, чем европейская (т.е. в на основе индийской), но без науки и инженерии? Как уже ранее говорил, усилия Давида ждут своего толкователя, и спасибо Саиду, что делает актуальными подобные флешбэки, при этом «поиск Мышления» в недрах восточных традиций Саид приписывает исключительно французам (стр. 424), не зная о русском востоковедении почти ничего .
Любопытен в трактовке Саида Конрад как ориенталист, причём именно Конрад своим творчеством делает серьёзные бреши в методологии автора «Ориентализма». Совсем недавно мы с тибетологом Александром Зориным al_zorin обсуждали фирменный стиль Джозефа, когда большинство его повествований ведётся от имени крайне ненадёжного рассказчика. Из-за этого вся картина событий предстаёт в виде пристрастных, субъективных предположений, сама ткань рассказа или романа вызывает ощущение тревоги, беспокойства, порой страха. Саид, утверждая, что ориенталисты всегда придерживаются раз и навсегда занятой позиции, чёрно-белой оптики и рисуют нам клишированные образы Востока, невольно записывает Конрада в анти-ориенталисты, так как у Конрада всё наоборот, и, несмотря на вереницу героев-имперецев, Восток и прочие Палестины у него зыбки и изменчивы. Ещё более Саид пристрастен, когда записывает в колониализм А. Камю, специально подчёркивая, что французский экзистенциалист « враг революций»; вот кого уж в последнюю очередь, и не только в связи с философией бунта, но из-за великолепных, пленительных описаний Алжира. Но Саид, как чувствуя (а может, получив критику по этому пункту?) упорствует на этом в другой своей книге, объединяя Конрада и Камю («Культура и империализм»: с. 359), а потом, зачем-то, за компанию, подцепляя Мальро, обесценивая индокитайскую Королевскую дорогу последнего. В общем, троллинг писателей, из которых, если кто популярен или оригинален, то обязательно ориенталист и колонист, привёл Эдварда Саида к потере зоркости. За анализ Камю "от Саида" просто приходится краснеть («Чёрствость Камю объясняет бесцветность и отсутствие фона при изображении им фигуры убитого Мерсо араба, этим же объясняется ощущение опустошённости в Оране, что имплицитно выражает не столько смерти арабов (что, в конце концов, имеет лишь демографическое значение), но сознание французов» - стр. 379). Эх, Эдвард Саид... в этом-то и смысл, что для опытов героев Камю всё равно, где понять экзистенцию, (см. Ветер в Джемиле), а уж колор Алжира в творчестве Камю, вопреки отрешенности героев, представлен пленяющее. Саид шпыняет Камю за обезличивание (?) Алжира, не заморачиваясь причинами, почему именно эта малая родина именно так представлена писателем, кроме его национализма; ругает за блёклые образы арабов, но убитый Мерсо араб, возникающий при бьющем в глаза солнечном свете, является поводом для запуска всей экзистенциальной драмы, противостоящей Природе, человеческим распорядкам и стихийности мира (я читал «Постороннего» и в оригинале, потому уверен) безотносительно к национализму. Называя эти свои уколы "методологическими вопросами", Саид- Методолог сам очерствел к творчеству различных писателей, не даёт оценки «универсальности» или сугубо «европейскости» мироощущений героев Конрада, Камю, Мальро etc.. Есть ли феноменология переживаний араба-палестинца, попавшего в Европу, а потом в США - т.е. творчество хоть самого Саида, хоть кого-то из «Востока» - подхватившая экзистенциальную традицию или хотя бы делающую акцент на индивидуализме и персональном осмыслении собственной смертности? Ну ладно… Радует, что Камю мотивировал Саида изучить историю Алжира: в «Ориентализме» Алжир не упоминается вообще, а в «Культуре и империализме» обильно.

На экране Америка - 2

По наводке от Александра Блудышева приобрёл великолепную подборку кинокритики Голливуда "На экране Америка", задающую - до сих пор! - уровень для наших палестин - большой респект Игорю Кокареву, составителю сборника http://igorkokarev.com/.

Важны не только, собственно, сами рецензии, но и рубрики (Американцы на войне, Новое негритянское кино etc), и фото, и комментарии, и размышления об успехе/провале той или иной кинокартины. Что-то похожее делает журнал Сеанс, но там всё по-журнальному устроено, определяется главная тема, вокруг которой всё строится, т.е. это другое. Были замечательные книги и статьи Алексея Юсева, но, в основном, про тамошние фильмы - его б подходы применить здесь Нам нужен гайд местной кинопродукции, с ориентацией на зарубежье. Другими словами, напрашивается похожий на американский наш новый издательский проект 2021, где будут рубрики "Кино про спорт", "Кино про войну", "Новые женские сериалы", "Национальное/Якутское кино" и т.д. - с переводом на английский и др.языки, чтоб как-то рубрицировать российскую кинопродукцию и презентовать уровень отечественной кинокритики, не всё ж нам и братским народам (через гугл-переводчик) отзывы на Кинопоиске читать. А дизайнерский стиль сборника можно повторить как "ответку"/диалог культур. В Минкульт что ли заявку сделать - сборник лучших рецензий от лучших киноведов на нашу кинопродукцию - с полемикой /комментариями и фотками - и "на экспорт", и для наших - тех, кто вообще не в теме отечественного кино и того, КАК можно его обсуждать, задумался...

P.S. Какая невероятная Паулина Кейл, что ни рецензия, то наслаждение

Годы риса и соли

Ким Стэнли Робинсон чаще всего ассоциируется с космической фантастикой, однако «Годы риса и соли» – вариант той, что исследователь жанра Сагит Шафиков (который больше по С. Лему, но всё-таки в теме) зовёт «альтернативной фантастикой». Хотя название этой книги опирается на китайскую периодизацию жизни женщин («дни риса и соли» - важный этап замужней китаянки, вырастившей детей: молочные зубы, заколотые волосы, брак, дети, рис и соль, вдовство) и поэтически обыгрывается в небольшой очаровательной зарисовке (неужто это сам Робинсон сочинил?), как-то:
«Гуси летят на север на фоне луны.
Сыновья взрослеют и уходят.
Старая скамейка в моём саду.
Иногда просто хочется риса и соли,
Сидеть цветком, вытянув шею.
Га-га-га! Улетайте гуси, улетайте»,
мне почему-то вспомнилась лекция философа Дугина с историей о том, что бывают «жизни, как соль, растворённая в воде» - мол, такими жизнями вдохновлялся и печалился Хайдеггер, описывая крестьян родного ему Шварцвальда, селян, не знающих зова Dasein. Я чуть позже вернусь к Дугину, а пока пара слов о самой книге.







«Историческая альтернатива» от Кима Стэнли, в которой христианская Европа вымерла от чумы, принципиально анти-европоцентрична. И дело не только в ориентальном/американском геополитическом многообразии, цивилизационных конфликтах и в изменяющихся границах государств и теократий, которые автор причудливо тасует на протяжении всей книги (см. карты на фото). Как раз в этом нам, знающим о «Больших играх» Хазина, Девятова и Ко, об игровых досках Переслегина, о вездесущем Хантингтоне, эти цивилизационные пасьянсы не новость. Я молчу про фанфики и исторические дебаты на форумах, где предлагаются самые разные видения будущего. Мой сын уже лет пять играет и просматривает видео про компьютерные стратегии, одна из которых – «Железные сердца 4» - просто Сад расходящихся тропок в отношении исторических альтернатив, и планета много лет «альтернативно» нарезается в угоду самым разным народам и культурам, идеологиям и амбициям, где могут доминировать малоизвестные этносы и причудливые военные альянсы. В этой связи «Годы риса и соли», опубликованные впервые в 2002 году, несколько устарели. Изюминку и нетленность этого романа составляют, во-первых, культурологические упражнения. Словно подхватив эстафету от Нила Стивенсона с его «Барочным циклом» и «Криптономиконом», Робинсон предлагает, ни много ни мало, возможности зарождения экспериментальной науки в не-европейских философских и теологических реалиях. Какие условия сподвигают не-европейский мир изобрести науку? У каждой цивилизации свой вклад. Ислам, как ни странно, играет здесь важнейшую роль: сначала риторика и теология (правильно заданные вопросы и цепочки умозаключений – хороший посыл для того, чтобы пересмотреть зарождение европейской, не-альтернативной, науки, кажется, Михаил Моисеевич Шульман писал об этом), затем фундированные исламом исследования оптики и природы света (это как раз понятно), алхимия, и, конечно, формализация музыки как проброс к математическим исчислениям, хотя этот разворот представлен слабо; слабее, чем в «Криптономиконе» того же Стивенсона обозначена роль органной музыки в Европе. Следующим берёт слово буддизм, через медицину, астрономию и концептуализацию времени (календарей), что культурологически уместно, насколько я понимаю буддизм. Индуизм через исследование огня и открытие огнеупорных материалов (что тоже релевантно, но простовато, я б чуть радикализировал «индуизацию» возникновения науки через «логические и мнемотехнические машины»), вставляет тоже свои пять копеек, однако Робинсон закусывает удила и приписывает индийцам тотальное господство на море, создание парового двигателя и кругосветные путешествия – тут явный восторг перед индийской цивилизацией, синкретической культурой множества народов и многовекторных устремлений: тамилы помогают Северной Индии побеждать мусульман на земле и контролировать все остальные империи на морях-океанах. Шёлковый путь «подвисает», нет «грузовой базы» (с кем будет торговать Китай, если он и так везде?), вдоль него сплошь нестабильность и фронтир великих цивилизационных войн. Немного Японии – расчётливого геополитического игрока, проникающего сквозь «поры» окружающих империй и других культур. Есть даже уникальный вклад индейцев – в связи с открытием энергетического потенциала Природы, кроме того североамериканские индейцы ирокезы-ходеносауни – носители самой гармоничной модели общественного устройства, кроме них только индийские (южноиндийская/траванкорская и бенгальская/бирманская) цивилизации могут записать себе в актив экологичность и сострадание. Общей научно-технологической платформой, синтезирующей разработки различных цивилизаций, выступает чаще всего Китай, вызывающий у писателя чувство невероятного почитания, и, конечно, нынешнее синофильство американского фантаста звучит сегодня любопытно. Космотехнический китайский замес буддизма, даосизма и конфуцианства позволяет быть всегда на переднем крае научных поисков, а богатая и трагическая история Поднебесной поставляет в роман колоритных личностей: придуманных, «собирательных образов» и реальных. Параллельно в альтернативную историю вплетаются реальные персонажи из разных культур (Маккхали Госала, Кан Ювэй и его дочь Кан Тунби, исламские учёные и мистики, китайские военачальники и адмиралы, и т.д.), вспоминаются исторические вехи «внутрицивилизационного» измерения (Нахда, Накба, могольские завоевания), которые придают сослагательному наклонению произведения некоторую реалистичность. В итоге сплав из технологических и алхимических разработок суфиев Самарканда и мусульман Нанта/Нсары (sic! Нант вообще предстаёт величественной столицей мусульманизированной Европы, ему посвящено несколько великолепных страниц книги, надо как-нить съездить туда в этой жизни), под общим управлением буддийско-индуистского панчаята, доминирующего в Евразии, и в контексте обмена мнениями с китайцами, на конференции в Исфахане (sic!) порождает ядерное оружие и одновременно консенсус учёных о его нераспространении. Робинсону чрезвычайно важен общественно-политический контекст, и он на страницах своего романа как бы перебирает общественно-политические режимы, наиболее лояльные к научному творчеству и способствующие планетарному миру. Дойдя до предела хантингтоновского цивилизационного подхода, автор в конце книги предаётся размышлениям о самой истории, скорее, Метаистории, как сказал бы Х. Уайт, которого Робинсон, скорее всего не читал (несмотря на то, что мелькавший на страницах некий «Белый Учёный» и размышления об истории как комедии или трагедии, могут указывать на работы Уайта), так и не поднявшись на новый уровень обобщений. Однако все эти заходы сродни поиску Четвёртого политического пути им. Александра Дугина, который Робинсон связывает с Востоком. Будь то история, понятая как поиск «дхармы» (своеобразный Dasein по-индийски), будь то перевоплощения участников цивилизационных войн и их встреча после смерти в Бардо (тут Робинсон остроумно сближает тибетский буддизм, индуизм и суфизм, обильно цитируя Руми) как надежда на то, что память о прошлых жизнях сделает людей гуманнее, будь то особая перспектива, которая придаёт роману необычный посыл. Это вторая изюминка произведения – размышления о роли женщин в истории. Конечно же, персонажи теряются на фоне исторических и культурологических упражнений Робинсона, однако в каждую эпоху, в каждый период доминирования той или иной цивилизации, всегда присутствует героиня-женщина, всегда звучит необходимость освобождения женщин в рамках каждого цивилизационного уклада. Герои эпизодов как-то вычурно связаны между собой, интересны и красиво поданы несколькими яркими мазками, но, словно в произведениях Джорджа Мартина, почти всегда как-то нелепо умирают; встречаясь между собой в Бардо перед следующими реинкарнациями, они ведут короткие беседы, смысл которых трудноуловим. Это как раз самое слабое место в романе – значение самого Бардо и сансары для Истории и всей этой затейливой цивилизационной динамики. Складывается ощущение, что автор задумывал историю про людей и их аватары (один из которых – колоритнейшая тигрица, перевоплощение захваченного в плен китайцами и кастрированного африканца!), а в итоге создал нарратив про цивилизации и освобождение женщин. Простим ему этот разворот, всё равно интересно вышло, и мало ли, почему произошла подобная трансформация с произведением – может любовь, а может путешествия, всё это понятно и объяснимо. Жаль, что Россия осталась в стороне от «кардиограммы цивилизаций» (см. любопытный график в первом комменте), жаль, что так долго книга шла к русскоязычному читателю, но, тем не менее, востоковедам и культурологам рекомендуется. Оценка – 8,5 из 10.

Текущее

1. Всем, кто хочет после замечательного праздника посильнее углубиться в тему женщин и взаимоотношения полов - рекомендую сериал "Почему женщины убивают".

2. Про методологию. Анонсирована тема следующих Чтений памяти ГП Щедровицкого - ПОНИМАНИЕ. Интересно, кто-нибудь сможет через эту оптику взаимного (не)понимания рассмотреть чуть начавшуюся и тут же скомканную дискуссию Щедровицкого-Зиновьева 50-х годов (благо, текст-ответ Зиновьева на статью ГП уже есть в Интернете - спасибо Дмитрию Оленеву).

- https://www.fondgp.ru/publications/%d0%be-%d0%b2%d0%be%d0%b7%d0%bc%d0%be%d0%b6%d0%bd%d1%8b%d1%85-%d0%bf%d1%83%d1%82%d1%8f%d1%85-%d0%b8%d1%81%d1%81%d0%bb%d0%b5%d0%b4%d0%be%d0%b2%d0%b0%d0%bd%d0%b8%d1%8f-%d0%bc%d1%8b%d1%88%d0%bb%d0%b5/
статья Щедровицкого-Алексеева

https://disk.yandex.ru/i/mHIVAmCT2uhNQg?fbclid=IwAR23FdcVhmfTaaEf-AcTyg8pLGOcLRupzIfFEsllBk2tE0SaOwsKaQq2yM0
https://www.facebook.com/dolenev/posts/2953513681547729
Зиновьев "Об одной программе исследования мышления"

3. Грусть от прочтения последних книг фантаста Нила Стивенсона только усиливается. Уже Reamde вызывала вопросы. После одолел двухтомное "Падение или Додж в аду" (писал про неё), а совсем недавно - космооперу, кирпич "Семиевие". Конечно, неплохое чтиво, но автор великолепного "Криптономикона" и феерического "барочного цикла" угадывается всё реже... Съездить что ли как-нибудь, дай Бог, к нему в Сиэтл и поспрашивать лично о проблемах творчества.

Чтения ГП-2021

Чтения памяти Г.П. Щедровицкого-2021



были не особо прорывные и какие-то мягкие, что ли, (есть подозрение, что организаторы и топовые участники жёстко и ершисто дебатируют в традициях СМД-методологии на каких-то других площадках), но отдельное спасибо Вячеславу Мараче за сборник "Сумма методологии" и эту изящную матрицу (см.)

Философия и психология спорта: расширения

Немного ремембер - ссылки на мои статьи по философии и психологии гандбола
1. Гандбольное мышление. "Теория дробления", "малые перцепции" и влияние искусства
https://zen.yandex.ru/media/handballfast/gandbolnoe-myshlenie-teoriia-drobleniia-malye-percepcii-i-vliianie-iskusstva-5ea6fa81092bfa16a46e64bf?fbclid=IwAR1Bin2oSKUJaOy0ylgQjw-u2oT4-yIyHfV-ahTDX5TiduXQ-dbrq7gniCs

2. Время честных. Гандбол глазами болельщика-дилетанта
https://vk.com/@handballfast-vremya-chestnyh-gandbol-glazami-bolelschika-diletanta?fbclid=IwAR1s3sE0o45Tj7ePERJfVq3tHjJpYu9ZA1PSkiEDgAVYL7F0u6UdCaZERsc

Психолог и методолог спорта Юрий Пахомов откликнулся на первую упомянутую здесь статью:

"Начал читать статью на Дзене. У меня привычка - комментировать по абзацам. По первым абзацам - две ассоциации. 1. Мерло-Понти (сильно не вчитывался, у него тексты большие и непростые, но вроде - о том). 2. Немов (или Немцов?), психолог такой, он еще учебник по психологии написал. У него довольно интересная была кандидатская диссертация об игровом виде спорта (баскетбол, кажется)...

О культуре болельщика и внутренних, тонких, глубоко индивидуализированных "схемах боления", которые, будучи отрефлексированными. могут стать предметом передачи и обучения. О роли комментатора. Простая транспортировка событий от игры к болельщику или подлинное авторство, когда игру создают не игроки и тренер, а комментатор. Ср. дискуссии в литературоведении. Кажется, что-то было и в нашей книжки, это потом ГП на ОДИ-50 проговариал (комментатор и ящик с песком как рычаги революции в футболе). О возможности трансфера "способов боления": шахматы-гандбол и т.п. О траекториях блужданий культурных традиций по странам - быть может, видно более выпукло и дает ключ к менее очевидным процессам такого же типа? Об аналоге бионики: к простому в своей истинной природе органическому явлению подходим с мерками, приложимыми обычно к "сложным" механическим объектам. В результате - мощное развитие мерок-методов. И теперь, со всем этим багажом - к первым абзацам: не-гандбол (футбол) как произведение телеоператора, другой тип зрелища и другой тип болельщицкого сознания".

Можно, не читая моих статей, понять, что спорт обсуждается в широких культурных и гуманитарных контекстах - И ПРАВИЛЬНО.

Алаверды:

Книга Пахомова: http://www.bim-bad.ru/docs/zsen_pahomov_psychotrenning.pdf?fbclid=IwAR3-lMV1WvaLiUuv3FCPJZE1dqXA9vGf7eqwU-lMY7QFEAgBFUqfkOYLPlw
Цзен Н. В., Пахомов Ю. В.
Психотренинг: игры и упражнения — Изд. 2-е, доп. —
М.: Независимая фирма “Класс”, 1999. — 272с.

Мой отклик: "Юрий Пахомов , как обещал. По книге: безусловна полезная, остроумная легкочитаемая, практичная. Я пробежал глазами упражнения, хотя впечатлён подборкой, целая библиотека, антология тренингов, останавливался на теоретических тезисах. В связи с моей статьёй есть несколько соприкосновений, хотя мне нравятся чуть более метафизичные подходы. Книга подтверждает гипотезу, что именно психология в спорте работает в функции прикладной методологии, а я как раз хочу протоптать другие методологические тропинки, отталкиваясь от философии. Тем не менее, авторы хорошо ставят пбл Духовного мира спорта, работа наполнена упражнениями и короткими аннотациями, которые насыщают спорт новыми моделями и символами и звучат многообещающе (см. Сборник Упражнений "Рефлексия", техники "картин пробуждения", главу "Состояние сознания"-лучшую на мой взгляд, по глубине затрагиваемых тем), но сильный психологизм и методичность монографии имеет и слабую сторону: образы и сценарии по-прежнему состязательны, агональны, не архетипичны, мало культурной символики.Это как система Пиаже, не хватает Выготского. И тренинги/квесты/упражнения, пусть даже не телесные, а психологические, не превращают спортсмена в тренера и глубокого комментатора, которых немного. При этом предложенная в книге программа "управления состояниями (переход в состояние победителя)" философична и выходит далеко за пределы спортивных тренингов, вызывая в памяти, Минделла, Кастанеду и Пятигорского-Мамардашвили. Над тем, как упражнения на восприятие ("антипальцы") влияют на мышление спортсмена и его видение состязания, надо ещё подумать, т.к. я чаще склоняюсь к мнению, восприятие прокачивают "сверху", от мышления. И главное: со времени написания книги спорт стал индустрией, и законы этой всемирной индустрии, включая обороты капитала, соц.сети и сотни миллионов болельщиков, всё сильнее давят на спортсменов и тренеров. В этих условиях нужны не просто упражнения и тренинги, а экзистенциальная терапия и технологии самоопределения.P. S.: про избирательные технологии в конце - неожиданно, но актуально)"

Продолжаем разговор -))
(в Фейсбуке обсуждения здесь - https://www.facebook.com/denparamonov/posts/2922031941177450?comment_id=3643546565692647¬if_id=1611002346668302¬if_t=feed_comment&ref=notif

Квалиа, коннектом и др.

Немного паранойи и яйцеголовой философии, прошу простить. \
Чего вдруг умные фантасты стали носиться с понятием "Квалиа" (https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%B2%D0%B0%D0%BB%D0%B8%D0%B0 ): Уоттс в "Слепоте", теперь вот Стивенсон в "Падении"?




Дискуссиям почти сто лет, но вот решили оживить термин. Это можно воспринять как атаку на континентальную/восточную философию, ведь эта квалиа - одна из функций рефлексии/рассудка или момент тонкой настрой сознания у буддистов ( mahadaridra поправит, если что).

Но для современного замеса аналитической/атлантической философии с нейронауками и фантастикой, видимо, "рефлексии" и виджнянавады недостаточно. Мейясу, опять-таки, куда-то в сторону "тёмной философии" уводит, темнит...

Или дело серьёзней, не только цеховые разборки философов, а речь о будущем (и профессии, и человечества)? Ведь, если выстраивать новый глобальный ориентир - личное бессмертие - не в виде бессмертия Души или философии Общего Дела, а в форме "оцифровки персонального мозга" - то это переосмысление и смысловое обогащение простоватого концепта "квалиа" (у Стивенсона ещё форсируется "коннектом", тот ещё понятийный "кентавр" - https://ru.wikipedia.org/wiki/%D0%9A%D0%BE%D0%BD%D0%BD%D0%B5%D0%BA%D1%82%D0%BE%D0%BC) является следующим шагом после всех деклараций о транс- или пост-гуманизме, которые уже много лет повторяются. Другими словами, идёт работа с понятиями, важность которых подчеркивала континентальная философия, но с целью как раз пересмотра понятийного наследия самой этой континентальной философии, и, в итоге, окончательного переписывания истории философии с позиций нейронаук и новых ориентиров. Что ж, философы опять нужны, теперь для заокеанской IT-вселенной и подрезки собственных же корней.

Факторы. Исторический опыт традиционных обществ Востока



Факторный анализ исторического процесса Сергея Александровича Нефёдова будет полезен с трёх точек зрения. С одной, подобная книга не только помогает вспомнить историю Востока (предлагается охват огромной территории от Китая до Балкан в перспективе более двух тысяч лет), но и даёт представление о выходе на хороший уровень отечественной исторической науки. Давно заметил, что российские историки пишут как-то «свободно», просторно: без ухмылочек и яда в отношении коллег, без страха прослыть несовременным – философам на зависть, у моих коллег таких вот книг мало. Почему нет тревог у Нефёдова в отношении использования им мальтусовской парадигмы исследования истории, дополненной ещё концептом «диффузионизма» (распространения инноваций в пространстве-времени) и некоей схемой истории от «великого арабского философа Ибн Халдуна» - почему этот методологический заход просто заявляется и применяется без обиняков? Потому что «…Возможно, будущие исследования скорректируют наши представления в каких-то частных вопросах», т.е. Сергей Александрович уверен, что этот достаточно обширный труд будет прочитан не только методологами истории и востоковедами, но и специалистами по конкретным регионам и странам. Другими словами, сообщество учёных-историков живо и всегда откликается почти на каждую работу, чего не скажешь, повторюсь, о философии, или «классическом» востоковедении (написал, например, философ М.К. Петров книгу про становление/рецепцию науки на Востоке («тезаурусная динамика»), но откликов от востоковедов я лично не видел, хотя про науку и научные институты в Индии доклады слышал). Что ж, хорошая новость, и даже «блогерский» формат истории от Клима Жукова и Дмитрия Пучкова в этом отношении прекрасно дополняет академическую коммуникацию. 

Вторая точка зрения на книгу вытекает из необычного сочетания жёсткого методологического каркаса, математических расчётов (калькируется всё по максимуму – от показателей сбора урожаев в разные годы и в разных регионах, налогов и сборов, до измерений силы натяжения гуннского лука и в чём его отличие от, например, монгольского) с описанием сотни интересных деталей, сопровождающих повествование. Тут и упомянутая панорама развития и диффузии технологий, в первую очередь – военных достижений (копья, колесницы, луки, сабли, пороховое оружие, а также фаланги, легионы, артиллерия на верблюдах etc.), и неожиданные «региональные», привязанные к конкретной эпохе выводы, имеющие универсальное значение - История "дышит" (мне понравилось утверждение о самой эффективной среди древних систем управления и администрирования – и это не Китай, а Ассирия), этнографическая зоркость и чуткость к цивилизационным отличиям народов, превосходное знание географии. Автор приглашает в исторические путешествия по городам и цивилизациям древности, двумя-тремя мазками давая картину повседневной жизни египтянина и китайца, турка и перса, уйгура и бедуина. Вокруг изобретений, луков и стремён, «стягиваются» исторические пассионарии, зарождается новый цикл, новый сюжет, возникающий как бы «из ниоткуда», это предвкушаешь с удовольствием. Плюс история сырья (от пищи,сельхозкультур и стройматериалов, до орудий труда) и особенности освоения экологических ниш каждым из многочисленных народов придают объём книге. Без этих жемчужин история предстаёт в рамках трёхфакторного анализа (демографического, технологического и географического)  несколько монотонно: демографическое давление, экспансия/диффузия на основе технологической революции, появление новых лидеров/завоевателей, расцвет, сжатие, кризис, распад или трансформация в результате социальных потрясений (реакции контрэлит, народных восстаний или выхода на сцену новых лидеров).
Пара слов насчёт географического фактора: в исследовании мало моря и мало торговли/ транспорта. По большому счёту перед нами встаёт величественная континентальная история Востока, и наземные «столкновения цивилизаций», практически без упоминания «народов моря» (норманнов, карфагенян, народов Ю-В Азии) и влияния товарооборота на расцвет городов и регионов, без революций в средствах передвижения и перевозки грузов, в платёжных средствах в расчётах между странами и регионами. Меня всегда интересовало накопление богатств на Востоке, статус «сокровища» или «роскоши» ориентализма. А тут получается «натурализация»: в связи с неомальтузианством рост населения неизбежно приводит к его избытку и заполнению «экологической ниши», не всех уже можно прокормить; после этого народ подтягивается в города, которые начинают свой расцвет (хотя сельское население уже нищает); взлёт ремёсел в городах -  только временная передышка, вообще ремесленники и креативный класс лишь временное противодействие, после чего идут необратимые социальные процессы: атака на правителей элит/контрэлит, народные восстания, восстание/заговор военных (которые могут быть вне (контр)элитариев и вести свою игру, разорение, захват государства соседями или некий «синтез» в результате (Нефёдов против повсеместного использования понятия «восточная деспотия»). Всё это узнаваемо и правдоподобно, но не охватывает собственно Прошлое Востока. Печальная предопределённость истории Востока от С.А. Нефёдова какая-то понятная, русская, но в конце она утомляет, всё как-то привязано к хлебу и оружию, и всё неизбежно кончается упадком, «все умерли». Ведь именно торговля удерживала некоторые народы и цивилизации на плаву сотни лет (уйгуры, корейцы, народы Персидского залива), когда уже всё зерно было распределено и все пашни распаханы, технологии и военные изобретения узнаваемы всеми, т.е. здравствуй, геоэкономика/коннектография, вас здесь ждут.

Ну и третья позиция - это сам Восток, его история и культура. Предлагаемая автором неомальтузианская матрица (в составители которой он включает обширный список авторов, от Броделя и Мак-Нила до Ладюри и Уттерстрема) делает течение исторического времени убаюкивающим, хотя там и здесь всплывают вопросы не «когда?» или «как?», а «почему?». Почему появлении турецкой сабли, придуманной в Иране, стало началом эпохи турков-сельджуков, а не возрождением Персии? И только ли сабля создала империю? Нефёдов упоминает «рыцарскую конницу норманнов, прибывшую на кораблях из Сицилии», но как она оттуда приплыла, как это было возможно, и почему норманны ввязались в эти войны (походы на Византию)? При этом выпадающим из общего повествования звеном является утверждение, что залогом победы арабов и создания Халифата было «идеологическое оружие» - ислам. Если так, то значит есть ещё факторы, помимо трёх вышеперечисленных, и автор скользит в сторону «цивилизационного подхода» к истории, в духе Хантингтона, и, в конце, что характерно, ссылается на Валлерстайна и его Миры-экономики. Автор детально обсуждает преимущества монгольского лука и требований к воинам в связи с его использованием, но чтО является главным в «ордынстве» (Павел Крупкин kroopkin[Unknown LJ tag]), только ли лук? Только ли демографическое давление монгол и исчерпаемость их экологической ниши? Быть может оргуправленческая мысль современников Чингиз-хана питается из тех же источников идей, что и арабская мысль, а не подстраивается под новое оружие?

И, наконец, Индия с Японией. Последняя вообще не рассматривается, ибо, согласно концепту, она должна была быть завоевана и исчезнуть практически сразу ввиду исчерпаемости «экологической ниши» в первые же века императоров. А Индия, напротив, обладает «безграничным» экологическим ресурсом. И тут у Нефёдова опускаются руки. Заявляя о вторичности индийской системы управления, хоть даже Северной, Могольской, например, он «пропускает» не только Артхашастру, но весь корпус текстов, посвящённых регламентации жизни субконтинента. Сергея Александровича извиняют страстные страницы, посвящённые Гуджарату, но в истории регионов Индии каждый регион уникален, и сильно царапает стекло очков неомальтузианца. В принципе, Индия осталась вне эвристичного рассмотрения, её упоминания не обогащают представлений ни о ней самой, ни о мощи и проблемах трёхфакторного анализа. Наверняка, считает Нефёдов, именно индологи могут «скорректировать» подход, о чём сказано в начале поста, но я лично в этом сомневаюсь.
Если «простить» Сергею Нефёдов Индию, то этот его замечательный труд будоражит воображение и вызывает желание спорить, за что ему большое спасибо! Прекрасны страницы про Египет и Ближний Восток, Турцию и Иран, Китай и Великую Степь!  Инжой!